Послышались сетования. Две тощие сестры и жена рабочего опустились на колени и перекрестились. Барышня с собачкой и нищенка, рыдая, обнялись, и мы видели, как Луиза д'Эрнемон печальным движением притянула к себе дочь.

— Пойдем отсюда, — сказал Люпен.

— Вы полагаете, ожидание окончено?

— Да, и нам самое время удирать.

Мы беспрепятственно удалились. Люпен свернул налево по улице Ренуара и, оставив меня на тротуаре, зашел в первый дом, соседствовавший с двором, отгороженным стеной.

Потолковав с привратницей, он вернулся, и мы остановили автомобиль.

— Туринская улица, тридцать четыре, — бросил Люпен шоферу.

Первый этаж дома тридцать четыре по этой улице занимала нотариальная контора, и нас почти сразу же пригласили пройти в кабинет мэтра Валандье, приветливого и улыбчивого человека средних лет.

Люпен назвался капитаном в отставке Жаннио. Он, дескать, хотел бы построить дом по своему вкусу, и ему рассказали о подходящем участке земли рядом с улицей Ренуара.

— Но этот участок не продается! — воскликнул мэтр Валандье.

— Вот как? А я слышал, что продается.

— Отнюдь нет, отнюдь нет…

Нотариус поднялся, достал из шкафа какой-то предмет и показал его нам. Я был поражен. Это была точь-в-точь такая же картина, как та, что я купил, и как та, что висела у Луизы д'Эрнемон.

— Вы имеете в виду участок, изображенный на этом холсте, так называемый двор д'Эрнемонов?

— Именно его.

— Так вот, — подхватил нотариус, — этот двор был некогда частью обширного сада, принадлежавшего откупщику д'Эрнемону, тому самому, который был казнен во времена террора. Наследники постепенно продали все, что можно было продать. Но этот последний клочок земли остался и впредь будет оставаться в их общем владении до тех пор, пока…

Нотариус рассмеялся.